26.06.2012

Иосиф Бродский - Топилась печь


      Топилась печь. Огонь дрожал во тьме.
     Древесные угли чуть-чуть искрились.
     Но мысли о зиме, о всей зиме,
     каким-то странным образом роились.
     Какой печалью нужно обладать,
     чтоб вместо парка, что за три квартала,
     пейзаж неясный долго вспоминать,
     но знать, что больше нет его; не стало.
     Да, понимать, что все пришло к концу
     тому назад едва ль не за два века, --
     но мыслями блуждать в ночном лесу
     и все не слышать стука дровосека.
     Стоят стволы, стоят кусты в ночи.
     Вдали холмы лежат во тьме угрюмо.
     Луна горит, как весь огонь в печи,
     и жжет стволы. Но только нет в ней шума.

10.06.2012

Եղիշե Չարենց - Homo Sapiens


I
Տասերեք թվի ամառը, հունիսին,
Նաիրյան քաղաքի մի փողոցով խաղաղ
Անցնում էր, հոգսը երեսին,
Տասնըվեց տարեկան մի տղա: —
Վտիտ էր: Միջահասակ: Ուսերը նեղ:
Գանգուր մազեր ուներ, գունատ ճակատ:
Հագին սև շապիկ սատինե՝
Խունացած, առնվազը երեք ամառ հագած:
Դեղին երիզներով դպրոցական գլխարկը
Գանգուր, խիտ մազերին նստել էր ձիգ:
Նա գնում էր դանդաղ, քայլում էր գլխահակ,
Անտարբեր շրջապատին, ինչպես ձի:
Նա դուրս եկավ տնից: Կեսօր էր:
Քիչ հետո հայրը երևի գալու էր ճաշելու:
Նա չէր սիրում հորը:
Իսկ հոր համար տղան դարձել էր հանելուկ:
Հայրը: — Հիշեց զայրացած: — Նա երեկ,
Երբ ինքը կես-գիշերին վերադարձավ տուն —
Գազազեց ու համոզեց երկար: — Հետո պայման դրեց՝
Կամ տուն չգալ այլևս, կամ կրկին պատրաստվել քննության:
Ուսը ցնցեց տղան մեքենայաբար,
Հիշեց դպրոցը, հորը, մռայլ տեսուչին, —
Ինքը կանգնած է գլխիկոր նրանց առաջին՝
Դեմքին ամոթ, փոշի ու արցունքներ թափած…
Խորը հոգոց հանեց, հառաչեց —
Ու քայլերը ձգեց: — Երկար
Ձգվում էր իր դեմ փողոցը: Գնում էր:
Ամառվա շաֆրանով ներկած`
Հորանջում էր փողոցը քնում իր:
Փողոցը… Երկու շարք միհարկանի տներ
Դեղին, գորշ, վարդագույն, կրկին դեղին:
Իսկ մեջտեղում՝ շոսսե: — Փոշոտ, նեղ,
Ինչպես գյուղական սայլուղի: —
Երբեմն անցնում էին մայթից մարդիկ,
Դանդաղ անցնում էին ու մտնում տուն:
Ու կրկին ամայանում էր մայթը:
Շոգ: Փոշի: Խաղաղություն: —
Կամ մի տնից երբեմն, մի պատուհանից
Դուրս էր նայում մի պահ մի կանացի գլուխ,
Կանչում էր դիմացի հարևանին —
Ու կրկին փողոցը ննջում էր: Լուռ:
Տղան քայլում էր դանդաղ, առանց նայելու
Իր շուրջը: — Ոտքերը մեքենայաբար
Տանում էին նրան: — Ճանապարհը
Չուներ նրա համար հրապուրիչ բան,
Նա գնում էր այգի: — Կռնատակին
Նա տանում էր մի գիրք: — Չսարսափե՛ս,
Ընթերցո՛ղ: — Գրքի շապիկին
Գրված էր՝ «HOMO SAPIENS»: —

II
Նա կարդում էր երկար, նստած ալլեյում,
Այն հին կաղնու ներքևը, որի բնին
Անցյալ տարի ամառը մի տաքգլուխ:
Դանակով փորագրել էր «Արփենիկ»:
Նա կարդում էր անհագ, լափելով
Էջերը, գլուխները: — Գրքի թերթերից
Մեկը, տիտանային, կարծես շանթ էր թափում
Եվ այրում իր հոգին, իր կրքերը:
Գլուխը վառվում էր: Սիրտը
Թրթռում էր: — Ուզում էր թռչի դո՛ւրս, Դո՛ւրս, —
Տագնապով դարձնում էր թերթերը
Ու կարդո՛ւմ, կարդո՛ւմ, կարդո՛ւմ: —
Չքացել էր աշխարքը: — Այգին
Դարձել էր անիրական: Այգին չկար:
Կար մի մարդ հանճարեղ, կար մի կին:
Կար մի կարոտ միայն:
Եվ անարատ մի սիրտ կար: Եվ մի ուղեղ
Դեռ անապակ, դեռ ջինջ, դեռ մաքուր:
Գավառցի պատանի կար մի խեղճ
Նաիրյան այդ խեղճ քաղաքում:
Նա կարդում էր: Սուզվում էր անդարձ
Ցնորքների հորձանքը: — Գրքի էջերից
Երազվում էր նրան տիտանային մի մարդ,
Որի հոգին, մտքերը, տենչերը
Վիթխարի են, ամե՛ն ինչ խորտակող,
Որը բարձր է իր բութ շրջապատից,
Ինչպես ճահճից — Էլբրուսը, — և վարդագույն
Մի մշուշի նման նրա հոգում
Արդեն փռվում էր մի անեզրական կարոտ...
Նա կարդում էր անհագ — և գնում էր, հանդուգն,
Արդեն ինքն էլ այդ «վեհ» ճանապարհով: —
Եվ թվում էր նրան, թե իր գլխին
Շառաչում են շանթեր, — և իր սրտում
Հրդեհներ է վառում անիրական մի կին,
Մի հանճարեղ աղջիկ... անհագ թերթում
Ու կարդում էր անվերջ, մինչև հոգնեց:
Զգաց՝ քաղցած է քիչ, իսկ գրպանում...
Ընդամենը ուներ... երկու կոպեկ:

III
Երեկո էր արդեն, երբ նա, հոգնած,
Գիրքը դրեց մի կողմ: — Շուրջը նայեց
Ամայի էր ալլեյը: — Հանճարներին վայել
Մի շարժումով շոյեց նա իր ճակատն հանկարծ —
Եվ քայլերը ուղղեց ալլեյից դուրս:
Այնտեղ, այգու դիմացը, կար մի փոքրիկ խանութ,
Որ վաճառում էր հաց: — Կես ֆունտ գնեց
Եվ գրպանում պահած վերադարձավ կրկին
Նա ամայի ալլեյը: — Շուրջը նայեց —
Չէր երևում ոչ ոք: — Նա սպասեց մի քիչ —
Եվ սկսեց ուտել գաղտագողի: — Մտքում
Երազվում էր դեռ նա, այն հանճարեղ Գերմարդը: —
Շուտով կիջնի գիշեր, այգի կգա
Նվարդը... Նա շտապով «ընթրիքը»
վերջացրեց: — Անփույթ
Մի շարժումով գունատ իր ճակատը շոյեց...
Եվ որոշեց հանկարծ, որ դառնալու է ինքը
Մի հանճարեղ պոետ:
Նա որոշեց հանկարծ միանգամի՛ց: —
Այդպիսի միտք չէր էլ նա ունեցել
Երազներում անգամ — երբևէ — մինչ այդ: —
Նա համոզված սակայն, այդ մտածեց:
Ինչպես ինքնին հասկանալի, անչափ
Սովորական մի բան: Ինչպես որ մարդ
Որոշում է հանկարծ — մի անգամ
Մտնել անծանոթ մի ռեստորան —
Եվ անպատճառ խմել մի սիրեցյալ խմիչք…
Հարկավոր է միայն հարմար առիթ —
Եվ ցանկություն անխախտ: — Պարզ է:
Նրա համար՝ պահին այդ, ներքնապես
Այս զգացմունքը կար իր որոշման հանդեպ:
Նա մտածեց, — տխուր էր միայն մի քիչ —
Սակայն հանգիստ: —
Խաղաղ մթնում դողում էին ստվերները:
Նա միայնակ քայլեց ալլեյներում ամա:
Հետո մտավ ակումբը, ուր մի քանի
Ուսանողներ՝ հարբած բիլյարդ էին խաղում:
Ձանձրանալով դանդաղ նա այդտեղից
Երբ դուրս եկավ կրկին մի քիչ հետո—
Արդեն այգին լցվել էր: Դեմը նայեց —
Անցնում էր այն աղջիկը ծառի մոտով, —
Իր երազած աղջիկը, իր դիցուհին,
Իր հանճարեղ Նվարդը... Նա մոտեցավ,
Փորձեց զրույց անել հետը մի քիչ,
Շլացնել նրան իր խոհերով պայծառ...
Բայց աղջիկը նրան չշոյեց,
Չվերցրեց անգամ նրա վարդը…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Այդ պատանին հետո դարձավ պոետ,
Եվ գրեց այս նովելը, որ դուք կարդաք...

28.05.2012

Иосиф Бродский - Einem alten architekten in rom


I

В коляску -- если только тень
действительно способна сесть в коляску
(особенно в такой дождливый день),
и если призрак переносит тряску,
и если лошадь упряжи не рвет --
в коляску, под зонтом, без верха,
мы молча взгромоздимся и вперед
покатим по кварталам Кенигсберга.

II

Дождь щиплет камни, листья, край волны.
Дразня язык, бормочет речка смутно,
чьи рыбки навсегда оглушены,
с перил моста взирают вниз, как будто
заброшены сюда взрывной волной
(хоть сам прилив не оставлял отметки).
Блестит кольчугой голавель стальной.
Деревья что-то шепчут по-немецки.

III

Вручи вознице свой сверхзоркий Цейс.
Пускай он вбок свернет с трамвайных рельс.
Ужель и он не слышит сзади звона?
Трамвай бежит в свой миллионный рейс,
трезвонит громко и, в момент обгона,
перекрывает звонкий стук подков!
И, наклонясь -- как в зеркало -- с холмов
развалины глядят в окно вагона.

IV

Трепещут робко лепестки травы.
Атланты, нимбы, голубки', голу'бки,
аканты, нимфы, купидоны, львы
смущенно прячут за собой обрубки.
Не пожелал бы сам Нарцисс иной
зеркальной глади за бегущей рамой,
где пассажиры собрались стеной,
рискнувши стать на время амальгамой.

V

Час ранний. Сумрак. Тянет пар с реки.
Вкруг урны пляшут на ветру окурки.
И юный археолог черепки
ссыпает в капюшон пятнистой куртки.
Дождь моросит. Не разжимая уст,
среди равнин, припорошенных щебнем,
среди руин больших на скромный бюст
Суворова ты смотришь со смущеньем.

VI

Пир... пир бомбардировщиков утих.
С порталов март смывает хлопья сажи.
То тут, то там торчат хвосты шутих,
стоят, навек окаменев, плюмажи.
И если здесь поковырять (по мне,
разбитый дом, как сеновал в иголках),
то можно счастье отыскать вполне
под четвертичной пеленой осколков.

VII

Клен выпускает первый клейкий лист.
В соборе слышен пилорамы свист.
И кашляют грачи в пустынном парке.
Скамейки мокнут. И во все глаза
из-за ограды смотрит вдаль коза,
где зелень распустилась на фольварке.

VIII

Весна глядит сквозь окна на себя
и узнает себя, конечно, сразу.
И зреньем наделяет тут судьба
все то, что недоступно глазу.
И жизнь бушует с двух сторон стены,
лишенная лица и черт гранита;
глядит вперед, поскольку нет спины.
Хотя теней в кустах битком набито.

IX

Но если ты не призрак, если ты
живая плоть, возьми урок с натуры
и, срисовав такой пейзаж в листы,
своей душе ищи другой структуры.
Отбрось кирпичь, отбрось цемент, гранит,
разбитый в прах -- и кем! -- винтом крылатым,
на первый раз придав ей тот же вид,
каким сейчас ты помнишь школьный атом.

X

И пусть теперь меж чувств твоих провал
начнет зиять. И пусть за грустью томной
бушует страх и, скажем, злобный вал.
Спасти сердца и стены в век атомный,
когда скала -- и та дрожит, как жердь,
возможно лишь скрепив их той же силой
и связью той, какой грозит им смерть.
И вздрогнешь ты, расслышав возглас: "милый!"


XI


Сравни с собой или примерь на глаз
любовь и страсть и -- через боль -- истому.
Так астронавт, пока летит на Марс,
захочет ближе оказаться к дому.
Но ласка та, что далека от рук,
стреляет в мозг, когда от верст опешишь,
проворней уст: ведь небосвод разлук
несокрушимей потолков убежищ.

XII

Чик, чик-чирик, чик-чик -- посмотришь вверх
и в силу грусти, а верней, привычки
увидишь в тонких прутьях Кенигсберг.
А почему б не называться птичке
Кавказом, Римом, Кенигсбергом, а?
Когда вокруг -- лишь кирпичи и щебень,
предметов нет, и только есть слова.
Но нету уст. И раздается щебет.

XIII

И ты простишь нескладность слов моих.
Сейчас от них один скворец в ущербе.
Но он нагонит: чик, Ich liebe dich!
И, может быть, опередит: Ich sterbe!
Блокнот и Цейс в большую сумку спрячь.
Сухой спиной поворотись к флюгарке
и зонт сложи, как будто крылья -- грач.
И только ручка выдаст хвост пулярки.

XIV

Постромки -- в клочья... лошадь где?.. Подков
не слышен стук... Петляя там, в руинах,
коляска катит меж пустых холмов...
Съезжает с них куда-то вниз... две длинных
шлеи за ней... И вот -- в песке следы
больших колес. Шуршат кусты в засаде...

XV

И море, гребни чьи несут черты
того пейзажа, что остался сзади,
бежит навстречу. И как будто весть,
благую весть, сюда, к земной границе,
влечет валы. И это сходство здесь
уничтожает в них, лаская спицы.


* Заглавие: "Старому архитектору в Рим" (нем.)