Иосиф Бродский - Рождественский романс

                 Евгению Рейну, с любовью

Плывет в тоске необьяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.

Плывет в тоске необьяснимой
пчелиный ход сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.

Плывет в тоске необьяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необьяснимой.

Плывет во мгле замоскворецкой,
плывет в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не обьясняя.

Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних
и пахнет сладкою халвою,
ночной пирог несет сочельник
над головою.

Твой Новый год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необьяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.

Федерико Гарсиа Лорка - Луна восходит

       

       Когда встает луна, -
колокола стихают
и предстают тропинки
в непроходимых дебрях.

Когда встает луна,
землей владеет море
и кажется, что сердце -
забытый в далях остров.

Никто в ночь полнолунья
не съел бы апельсина, -
едят лишь ледяные
зеленые плоды.

Когда встает луна
в однообразных ликах -
серебряные деньги
рыдают в кошельках.

(Рисунок Ани Петросян)

Иосиф Бродский - Строфы

    I

     На прощанье -- ни звука.
     Граммофон за стеной.
     В этом мире разлука --
     лишь прообраз иной.
     Ибо врозь, а не подле
     мало веки смежать
     вплоть до смерти. И после
     нам не вместе лежать.

        II

     Кто бы ни был виновен,
     но, идя на правеж,
     воздаяния вровень
     с невиновными ждешь.
     Тем верней расстаемся,
     что имеем в виду,
     что в Раю не сойдемся,
     не столкнемся в Аду.

        III

     Как подзол раздирает
     бороздою соха,
     правота разделяет
     беспощадней греха.
     Не вина, но оплошность
     разбивает стекло.
     Что скорбеть, расколовшись,
     что вино утекло?

        IV

     Чем тесней единенье,
     тем кромешней разрыв.
     Не спасет затемненья
     ни рапид, ни наплыв.
     В нашей твердости толка
     больше нету. В чести --
     одаренность осколка
     жизнь сосуда вести.

        V

     Наполняйся же хмелем,
     осушайся до дна.
     Только емкость поделим,
     но не крепость вина.
     Да и я не загублен,
     даже ежели впредь,
     кроме сходства зазубрин,
     общих черт не узреть.

        VI

     Нет деленья на чуждых.
     Есть граница стыда
     в виде разницы в чувствах
     при словце "никогда".
     Так скорбим, но хороним,
     переходим к делам,
     чтобы смерть, как синоним,
     разделить пополам.

        VII

     Распадаются домы,
    обрывается нить.
    Чем мы были и что мы
    не смогли сохранить, --
    промолчишь поневоле,
    коль с течением дней
    лишь подробности боли,
    а не счастья видней.



        VIII

     Невозможность свиданья
     превращает страну
     в вариант мирозданья,
     хоть она в ширину,
     завидущая к славе,
     не уступит любой
     залетейской державе;
     превзойдет голытьбой.

        IX

    Только то и тревожит,
    что грядущий режим,
    не испытан, не прожит,
    но умом постижим.
    И нехватка боязни
    -- невесомый балласт --
    вознесенья от казни
    обособить не даст.

 
        X

     Что ж без пользы неволишь
     уничтожить следы?
     Эти строки всего лишь
     подголосок беды.
     Обрастание сплетней
     подтверждает к тому ж:
     расставанье заметней,
     чем слияние душ.

        XI

     И, чтоб гончим не выдал
     -- ни моим, ни твоим --
     адрес мой храпоидол
     или твой -- херувим,
     на прощанье -- ни звука;
     только хор Аонид.
     Так посмертная мука
     и при жизни саднит.